Неточные совпадения
Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из
темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая
усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
В минуту оделся он; вычернил
усы, брови, надел на темя маленькую
темную шапочку, — и никто бы из самых близких к нему козаков не мог узнать его. По виду ему казалось не более тридцати пяти лет. Здоровый румянец играл на его щеках, и самые рубцы придавали ему что-то повелительное. Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.
В задней комнате дома, сырой и
темной, на убогой кровати, покрытой конскою попоной, с лохматой буркой вместо подушки, лежал Чертопханов, уже не бледный, а изжелта-зеленый, как бывают мертвецы, со ввалившимися глазами под глянцевитыми веками, с заостренным, но все еще красноватым носом над взъерошенными
усами.
— По мужу. Истомина — по отцу. Да, — сказал Долганов, отбрасывая пальцем вправо-влево мокрые жгутики
усов. —
Темная фигура. Хотя — кто знает? Савелий Любимов, приятель мой, — не верил, пожалел ее, обвенчался. Вероятно, она хотела переменить фамилию. Чтоб забыли о ней. Нох эйн маль [Еще одну (нем.).], — скомандовал он кельнеру, проходившему мимо.
Землистого цвета лицо, седые редкие иглы подстриженных
усов, голый, закоптевший череп с остатками кудрявых волос на затылке, за
темными, кожаными ушами, — все это делало его похожим на старого солдата и на расстриженного монаха.
— Здравствуйте! Ого, постарели! А — я? Не узнали бы? — покрикивал он звонким тенорком. Самгин видел лысый череп, красное, бритое лицо со щетиной на висках, заплывшие, свиные глазки и под широким носом
темные щеточки коротко подстриженных
усов.
Но еще больше ободрило Самгина хрящеватое,
темное лицо полковника: лицо стало
темнее, острые глаза отупели, под ними вздулись синеватые опухоли, по лысому черепу путешествовали две мухи, полковник бесчувственно терпел их, кусал губы, шевелил
усами. Горбился он больше, чем в Москве, плечи его стали острее, и весь он казался человеком оброшенным, уставшим.
Говорков — среднего роста, стройный, смуглолицый, черноглазый, с толстыми
усами и квадратной бородкой,
темные, бритые щеки его нервно дрожат, говорит он высоким голосом, крикливо и как бы откусывая слова, курчавые волосы его лежат на голове гладко, поблескивают, как шелк, и в них немало седых.
Он, как бы для контраста с собою, приводил слесаря Вараксина, угрюмого человека с черными
усами на сером, каменном лице и с недоверчивым взглядом
темных глаз, глубоко запавших в глазницы.
Это говорил высоким, но тусклым голосом щегольски одетый человек небольшого роста, черные волосы его зачесаны на затылок, обнажая угловатый высокий лоб,
темные глаза в глубоких глазницах, желтоватую кожу щек, тонкогубый рот с черненькими полосками сбритых
усов и острый подбородок.
Тонкие руки с кистями
темных пальцев двигались округло, легко, расписанное лицо ласково морщилось, шевелились белые
усы, и за стеклами очков серенькие зрачки напоминали о жемчуге риз на иконах.
Дважды в неделю к ней съезжались люди местного «света»: жена фабриканта бочек и возлюбленная губернатора мадам Эвелина Трешер, маленькая, седоволосая и веселая красавица; жена управляющего казенной палатой Пелымова, благодушная, басовитая старуха, с
темной чертою на верхней губе — она брила
усы; супруга предводителя дворянства, высокая, тощая, с аскетическим лицом монахини; приезжали и еще не менее важные дамы.
Слабенький и беспокойный огонь фонаря освещал толстое,
темное лицо с круглыми глазами ночной птицы; под широким, тяжелым носом топырились густые, серые
усы, — правильно круглый череп густо зарос енотовой шерстью. Человек этот сидел, упираясь руками в диван, спиною в стенку, смотрел в потолок и ритмически сопел носом. На нем — толстая шерстяная фуфайка, шаровары с кантом, на ногах полосатые носки; в углу купе висела серая шинель, сюртук, портупея, офицерская сабля, револьвер и фляжка, оплетенная соломой.
Длинный, тощий, с остатками черных, с проседью, курчавых и, видимо, жестких волос на желтом черепе, в форме дыни, с бородкой клином, горбоносый, он говорил неутомимо, взмахивая густыми бровями, такие же густые
усы быстро шевелились над нижней, очень толстой губой, сияли и таяли влажные, точно смазанные маслом,
темные глаза. Заметив, что сын не очень легко владеет языком Франции, мать заботливо подсказывала сыну слова, переводила фразы и этим еще более стесняла его.
Пан Данило ни слова и стал поглядывать на
темную сторону, где далеко из-за леса чернел земляной вал, из-за вала подымался старый замок. Над бровями разом вырезались три морщины; левая рука гладила молодецкие
усы.
Лицо у него от загара и пыли было совсем черное, глаза ушли под шапку, только
усы и борода, точно из овечьей бело-золотистой, жесткой шерсти, резко отделялись от
темного кафтана.
Иногда по двору ходил, прихрамывая, высокий старик, бритый, с белыми
усами, волосы
усов торчали, как иголки. Иногда другой старик, с баками и кривым носом, выводил из конюшни серую длинноголовую лошадь; узкогрудая, на тонких ногах, она, выйдя на двор, кланялась всему вокруг, точно смиренная монахиня. Хромой звонко шлепал ее ладонью, свистел, шумно вздыхал, потом лошадь снова прятали в
темную конюшню. И мне казалось, что старик хочет уехать из дома, но не может, заколдован.
Айно смуглы, как цыгане; у них большие окладистые бороды,
усы и черные волосы, густые и жесткие; глаза у них
темные, выразительные, кроткие.
По
темной, крутой лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе с расстегнутым воротом; его русые
усы и бородка были в крови, около него на полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Вы удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту откровенность; впрочем, вам и тогда было уже лет тридцать семь, но я на вас даже загляделся: какие у вас были удивительные волосы, почти совсем черные, с глянцевитым блеском, без малейшей сединки;
усы и бакены ювелирской отделки — иначе не умею выразиться; лицо матово-бледное, не такое болезненно бледное, как теперь, а вот как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны, которую я имел честь давеча видеть; горящие и
темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись.
Он был пьян, тяжело, угарно, со вчерашнего. Веки глаз от бессонной ночи у него покраснели и набрякли. Шапка сидела на затылке.
Усы, еще мокрые,
потемнели и висели вниз двумя густыми сосульками, точно, у моржа.
Николаев обернулся назад. Его воинственное и доброе лицо с пушистыми
усами покраснело, а большие,
темные, воловьи глаза сердито блеснули.
А дилижанс между тем катился от станции до станции и вез, сверх наших мечтателей, отставного конноегерского полковника с седыми
усами, архангельского чиновника, возившего с собою окаменелую шемаю, ромашку на случай расстройства здоровья и лакея, одетого в плешивый тулуп, да светло-белокурого юнкера, у которого щеки были
темнее волос и который гордился своим влиянием на кондуктора.
Павел и Андрей сели рядом, вместе с ними на первой скамье сели Мазин, Самойлов и Гусевы. Андрей обрил себе бороду,
усы у него отросли и свешивались вниз, придавая его круглой голове сходство с головой кошки. Что-то новое появилось на его лице — острое и едкое в складках рта,
темное в глазах. На верхней губе Мазина чернели две полоски, лицо стало полнее, Самойлов был такой же кудрявый, как и раньше, и так же широко ухмылялся Иван Гусев.
Наняли комнату в два окна на Васильевском острове, на углу 12-й линии и Среднего проспекта, в двухэтажном флигельке в глубине двора. Хозяйка — полная старуха с румяными, как крымские яблоки, щеками. И муж у нее — повар Андрей, маленький старичок с белыми
усами. Он обычно сидел в
темной прихожей и курил трубку, — курить в комнате жена не позволяла.
Легкий
ус образовывал над верхнею губой не черную полосу, но лишь
темную тень.
Лишь один из них, из опричников,
Удалой боец, буйный молодец,
В золотом ковше не мочил
усов;
Опустил он в землю очи
темные,
Опустил головушку на широку грудь —
А в груди его была дума крепкая.
Рядом с графом за тем же столом сидел какой-то неизвестный мне толстый человек с большой стриженой головой и очень черными бровями. Лицо этого было жирно и лоснилось, как спелая дыня.
Усы длиннее, чем у графа, лоб маленький, губы сжаты, и глаза лениво глядят на небо… Черты лица расплылись, но, тем не менее, они жестки, как высохшая кожа. Тип не русский… Толстый человек был без сюртука и без жилета, в одной сорочке, на которой
темнели мокрые от пота места. Он пил не чай, а зельтерскую воду.
У него бычачья шея,
темный цвет лица, курчавые черные волосы,
усы, бритый подбородок квадратной формы, с животным угибом посредине, — подбородок, говорящий о страшной воле и большой жестокости, тонкие, твердые, энергично опускающиеся углами вниз губы.
Пытливо оглядывая толпу склонившихся пред ним людей, глаза его
темнели, суживались, лицо на минуту становилось строгим и сухим. Потом вокруг тонкого носа и у налимьего рта собирались морщинки, складываясь в успокоительную, мягкую улыбку, холодный блеск глаз таял, из-под седых
усов истекал бодрый, ясный, командующий голос...
Его глаза смотрели серьёзно и весело, скуластое лицо красиво удлинялось
тёмной рамой мягких волос, они росли от ушей к подбородку и соединялись на нём в курчавую, раздвоенную бороду, открывая твёрдо очерченные губы с подстриженными
усами.
Голова смазана — до блеска — помадой,
тёмная борода и
усы разобраны по волоску, и он так осторожно притрагивается к ним пальцами в перстнях, точно волосы сделаны из стекла.
Кожемякин, шагая тихонько, видел через плечо Вани Хряпова пёстрый венчик на лбу усопшего, жёлтые прядки волос,
тёмные руки, сложенные на бугре чёрного сюртука. В гробу Хряпов стал благообразнее — красные, мокрые глаза крепко закрылись, ехидная улыбка погасла, клыки спрятались под
усами, а провалившийся рот как будто даже улыбался другой улыбкой, добродушной и виноватой, точно говоря...
Но скоро он заметил, что между этими людьми не всё в ладу: пили чай, весело балагуря про разные разности, а Никон нет-нет да и собьётся с весёлого лада: глаза вдруг
потемнеют, отуманятся, меж бровей ляжет ижицей глубокая складка, и, разведя ощипанные, но густые светлые
усы большим и указательным пальцем, точно очистив путь слову, он скажет в кулак себе что-нибудь неожиданное и как будто — злое.
Краска смущения сменилась довольной улыбкой на губах приезжего, над которыми виднелась
темная, видимо, несколько дней небритая полоса щетинистых
усов.
Иногда к Автономовым приходили гости — помощник частного пристава Корсаков, тощий человек с длинными
усами. Он носил
тёмные очки, курил толстые папиросы, терпеть не мог извозчиков и всегда говорил о них с раздражением.
У Ежова на диване сидел лохматый человек в блузе, в серых штанах. Лицо у него было
темное, точно копченое, глаза неподвижные и сердитые, над толстыми губами торчали щетинистые солдатские
усы. Сидел он на диване с ногами, обняв их большущими ручищами и положив на колени подбородок. Ежов уселся боком в кресле, перекинув ноги через его ручку. Среди книг и бумаг на столе стояла бутылка водки, в комнате пахло соленой рыбой.
Любовь побледнела и с испугом взглянула на Смолина. Он сидел спокойно, рассматривая старинную солонку-ковчежец, украшенную эмалью, крутил
усы и как будто не слыхал слов старика… Но его глаза
потемнели, и губы были сложены как-то очень плотно, отчего бритый подбородок упрямо выдался вперед.
Однажды проснулся он и видит: прямо против его норы стоит рак. Стоит неподвижно, словно околдованный, вытаращив на него костяные глаза. Только
усы по течению воды пошевеливаются. Вот когда он страху набрался! И целых полдня, покуда совсем не
стемнело, этот рак его поджидал, а он тем временем все дрожал, все дрожал.
Сунул седые
усы в стакан, прищурил глаза и медленными глотками, почмокивая, шевеля кривым носом, высосал
темную влагу.
Старик замолчал, зажег трубку, — в неподвижном воздухе повисло белое облако сладкого дыма. Вспыхивает огонь, освещая кривой
темный нос и коротко остриженные
усы под ним.
Отламывая большие куски хлеба, он расправляет ими
усы, мокрые от вина, и, вложив кусок в
темный рот, говорит, мерно двигая волосатыми челюстями...
Младший, чей голос казался мне женским, — увы! — имел небольшие
усы,
темные пренебрежительные глаза и светлые волосы.
Глаза, с широким разрезом, совсем
темные, уходили в толстоватые веки, брови легли правильной и густой дугой, нос утолщался книзу, и из-под
усов глядел красный, сочный рот с чувственной линией нижней губы.
Евсей отнёсся к его похвале равнодушно, а когда Саша ушёл, ему бросилось в глаза острое, похудевшее лицо Маклакова — шпион, сидя в
тёмном углу комнаты на диване, смотрел оттуда в лицо Евсея, покручивая свои
усы. Во взгляде его было что-то задевшее Евсея, он отвернулся в сторону.
— Пятьдесят и семь лет хожу я по земле, Лексей ты мой Максимыч, молодой ты мой шиш, новый челночок! — говорил он придушенным голосом, улыбаясь больными серыми глазами в
темных очках, самодельно связанных медной проволокой, от которой у него на переносице и за ушами являлись зеленые пятна окиси. Ткачи звали его Немцем за то, что он брил бороду, оставляя тугие
усы и густой клок седых волос под нижней губой. Среднего роста, широкогрудый, он был исполнен скорбной веселостью.
Пробивавшиеся уже
темным пухом
усы и борода резко оттеняли белизну кожи и яркий румянец щек.
И повернул ко мне своё лицо —
тёмное оно, а глаз я не вижу на нём, только белые брови, бородка да
усы, как плесень на жутком, стёртом тьмою и неподвижном лице. Слышу шелест его голоса...
Зубами скрипит, дергая себя за
ус, Лойко, очи
темнее бездны смотрят, а порой в них такое сверкает, что за душу страшно становится.
Это был молодой человек со смуглым веснушчатым лицом, с черными
усами, торчащими вверх, к самым глазам, с твердым, низким и широким подбородком и с
темными, красивыми, наглыми глазами.